О слезливом отношении к общеизвестному

А было так. Я ехал хоронить Маму, в прямейшем смысле, как в «Когда я умирала» Фолкнера, только Мама моя была у меня в рюкзаке – урна с ее прахом из крематория, который выдают по паспорту получателя, такой деревянный ларец. Я вез его в деревню, где она прожила всё детство, и где моя бабушка и сейчас носит ей на могилку мандаринки и цветы, которые Мама так любила.

В этот августовский день я был, по нормальному обыкновению, пьян с утра, потом днем выпил еще, забирая Мамин прах из квартиры, где она жила. Я, несколько дней назад, укутавший его в одеяло и простыни в ее пустой квартире, чтобы не мерзла Мама, и чтобы не украли прах, даже если взломают квартиру, сказал – Мамочка, нам надо ехать, положил в рюкзак, еле застегнул рюкзак, и мы поехали на работу.

Вечером мы встретились с Ромой в какой-то мерзотной забегаловке, а скорее даже – беготне, где продавали чудовищно сделанную закуску и, главное, дешевую водку в розлив. Я успел запрыгнуть на свой поезд – и сходу выдал проводнице всё тайное, что я везу в своем рюкзаке.

Я пил с каким-то прихлебателем в тамбуре, который всё восхищался тем, сколько женщин он имел, и какая аппетитная проводница, которой-то и было за сорок отроду с рыжинкой и с плотнинкой в икрах.

Я ушел помочиться в тамбур от пива, где меня и приняла милиция. Я и им сказал, что я везу в своем рюкзаке.

На плацкартной полочке рядом со мной – через пролет – оказалась милейшая девочка малых лет с порочным взглядом. Она совала мне наушник и улыбалась через пролет, а её бабушки снизу говорили мне – извините нас за нее. Я старался улыбаться девочке, но смешанная водочно-пивная муть мешала мне это делать. Я противно заснул, а утром на вокзале (девочка сошла где-то на полустанке) я прошептал продавщице в ларьке за 65 рублей бутылку гадкого пива.

Только после этого я смог рассказать какому-то ровеснику-алкоголику на вокзале, с которым мы пили «Окское», что у меня в рюкзаке – моя Мама.

А через несколько часов Мама была в ларце, потом еще в ящике, и потом в земле, и с тех пор ее нет.

На это кладбище мы в детстве гоняли на велосипеде, и обратно, изображая со всей велосипедной силы «Школьника», как мы удираем от покойников.